это мы, эдички

Эдуард Лимонов: “Voleur un jour,—voleur toujours”,—гласит французская пословица, т.е. своровавший однажды,—вор навсегда. В данном случае предавший однажды, предаст еще раз.

Эдуaрд Кузнецов: Способов загнать жертву в западню много. Обычно «авторитетный вор», облюбовав «красюка», демонстративно приближает его к себе, пока тот не привыкнет к заискивающей почтительности. Потом втравливает его в карточную игру и оплачивает его долги, но, когда они достигают значительной суммы, вдруг впадает в гнев и требует вернуть все истраченные и проигранные деньги. Но где их взять? Вчера еще в почете, вчера ещё он сам травил, избивал, а то и участвовал в убийстве «неплательщиков», а сегодня… Кругом виноват, всякая шавка, недавние льстецы и лизоблюды теперь язвят и оплёвывают его всенародно. И сроку всего два дня… Затравленный, считая себя сплошь виноватым, он, съёжившись от страха, ждет смерти или чуда. «Не боись, паря,—хрипит ему искуситель.—Никто не узнает. Опять заживём как боги… Не боись: один раз—не пидарас…». И всё, человеку конец.

meek are the pure of heart

Brutus’ fate is not his alone: in Shakespeare no character with a clear moral vision has a will to power and, conversely, no character with a strong desire to rule over others has an ethically adequate object. This is most obviously true of Shakespearean villains—the megalomaniac Richard III, the bastard Edmond (along with the ghastly Goneril, Regan, and Cornwall), the Macbeths, and the like—but it is also true of such characters as Bolingbroke in the Henriad plays, Cassius in Julius Caesar, Fortinbras in Hamlet, and Malcolm in Macbeth. Even victorious Henry V—Shakespeare’s most charismatic hero—does not substantially alter the plays’ overarching skepticism about the ethics of wielding authority.
Stephen Greenblatt, Shakespeare and the Uses of Power, The New York Review of Books, Volume 54, Number 6, April 12, 2007

aristotle and montesquieu on virtue in a democracy

Adam Smith introduces the key term in our study in style:[1]

Virtue, according to Aristotle, consists in the habit of mediocrity according to right reason. Every particular virtue, according to him, lies in a kind of middle between two opposite vices, of which the one offends from being too much, the other from being too little affected by a particular species of objects. Thus the virtue of fortitude or courage lies in the middle between the opposite vices of cowardice and of presumptuous rashness, of which the one offends from being too much, and the other from being too little affected by the objects of fear. Thus too the virtue of frugality lies in a middle between avarice and profusion, of which the one consists in an excess, the other in a defect of the proper attention to the objects of self-interest. Magnanimity, in the same manner, lies in a middle between the excess of arrogance and the defect of pusillanimity, of which the one consists in too extravagant, the other in too weak a sentiment of our own worth and dignity.

Today, we explain the ethical doctrines of Aristotle in different terms. Continue reading aristotle and montesquieu on virtue in a democracy