the temptations

        Les Tentations, ou Éros, Plutus et la Gloire         The Temptations: or, Eros, Plutus, and Glory         Искушения, или Эрос, Плутос и Слава
    Deux superbes Satans et une Diablesse, non moins extraordinaire, ont la nuit dernière monté l’escalier mystérieux par où l’Enfer donne assaut à la faiblesse de l’homme qui dort, et communique en secret avec lui. Et ils sont venus se poser glorieusement devant moi, debout comme sur une estrade. Une splendeur sulfureuse émanait de ces trois personnages, qui se détachaient ainsi du fond opaque de la nuit. Ils avaient l’air si fier et si plein de domination, que je les pris d’abord tous les trois pour de vrais Dieux.
    Le visage du premier Satan était d’un sexe ambigu, et il avait aussi, dans les lignes de son corps, la mollesse des anciens Bacchus. Ses beaux yeux languissants, d’une couleur ténébreuse et indécise, ressemblaient à des violettes chargées encore des lourds pleurs de l’orage, et ses lèvres entr’ouvertes à des cassolettes chaudes, d’où s’exhalait la bonne odeur d’une parfumerie; et à chaque fois qu’il soupirait, des insectes musqués s’illuminaient, en voletant, aux ardeurs de son souffle.
    Autour de sa tunique de pourpre était roulé, en manière de ceinture, un serpent chatoyant qui, la tête relevée, tournait langoureusement vers lui ses yeux de braise. A cette ceinture vivante étaient suspendus, alternant avec des fioles pleines de liqueurs sinistres, de brillants couteaux et des instruments de chirurgie. Dans sa main droite il tenait une autre fiole dont le contenu était d’un rouge lumineux, et qui portait pour étiquette ces mots bizarres: « Buvez, ceci est mon sang, un parfait cordial » ; dans la gauche, un violon qui lui servait sans doute à chanter ses plaisirs et ses douleurs, et à répandre la contagion de sa folie dans les nuits de sabbat.
    A ses chevilles délicates traînaient quelques anneaux d’une chaîne d’or rompue, et quand la gêne qui en résultait le forçait à baisser les yeux vers la terre, il contemplait vaniteusement les ongles de ses pieds, brillants et polis comme des pierres bien travaillées.
    Il me regarda avec ses yeux inconsolablement navrés, d’où s’écoulait une insidieuse ivresse, et il me dit d’une voix chantante : « Si tu veux, si tu veux, je te ferai le seigneur des âmes, et tu seras le maître de la matière vivante, plus encore que le sculpteur peut l’être de l’argile ; et tu connaîtras le plaisir, sans cesse renaissant, de sortir de toi-même pour t’oublier dans autrui, et d’attirer les autres âmes jusqu’à les confondre avec la tienne. »
    Et je lui répondis : « Grand merci ! je n’ai que faire de cette pacotille d’êtres qui, sans doute, ne valent pas mieux que mon pauvre moi. Bien que j’aie quelque honte à me souvenir, je ne veux rien oublier; et quand même je ne te connaîtrais pas, vieux monstre, ta mystérieuse coutellerie, tes fioles équivoques, les chaînes dont tes pieds sont empêtrés, sont des symboles qui expliquent assez clairement les inconvénients de ton amitié. Garde tes présents. »
    Le second Satan n’avait ni cet air à la fois tragique et souriant, ni ces belles manières insinuantes, ni cette beauté délicate et parfumée. C’était un homme vaste, à gros visage sans yeux, dont la lourde bedaine surplombait les cuisses, et dont toute la peau était dorée et illustrée, comme d’un tatouage, d’une foule de petites figures mouvantes représentant les formes nombreuses de la misère universelle. Il y avait de petits hommes efflanqués qui se suspendaient volontairement à un clou; il y avait de petits gnomes difformes, maigres, dont les yeux suppliants réclamaient l’aumône mieux encore que leurs mains tremblantes; et puis de vieilles mères portant des avortons accrochés à leurs mamelles exténuées. Il y en avait encore bien d’autres.
    Le gros Satan tapait avec son poing sur son immense ventre, d’où sortait alors un long et retentissant cliquetis de métal, qui se terminait en un vague gémissement fait de nombreuses voix humaines. Et il riait, en montrant impudemment ses dents gâtées, d’un énorme rire imbécile, comme certains hommes de tous les pays quand ils ont trop bien dîné.
    Et celui-là me dit: « Je puis te donner ce qui obtient tout, ce qui vaut tout, ce qui remplace tout ! » Et il tapa sur son ventre monstrueux, dont l’écho sonore fit le commentaire de sa grossière parole.
    Je me détournai avec dégoût, et je répondis: « Je n’ai besoin, pour ma jouissance, de la misère de personne ; et je ne veux pas d’une richesse attristée, comme un papier de tenture, de tous les malheurs représentés sur ta peau. »
    Quant à la Diablesse, je mentirais si je n’avouais pas qu’à première vue je lui trouvai un bizarre charme. Pour définir ce charme, je ne saurais le comparer à rien de mieux qu’à celui des très-belles femmes sur le retour, qui cependant ne vieillissent plus, et dont la beauté garde la magie pénétrante des ruines. Elle avait l’air à la fois impérieux et dégingandé, et ses yeux, quoique battus, contenaient une force fascinatrice. Ce qui me frappa le plus, ce fut le mystère de sa voix, dans laquelle je retrouvais le souvenir des contralti les plus délicieux et aussi un peu de l’enrouement des gosiers incessamment lavés par l’eau-de-vie.
    « Veux-tu connaître ma puissance ? » dit la fausse déesse avec sa voix charmante et paradoxale. « Écoute. »
    Et elle emboucha alors une gigantesque trompette, enrubannée, comme un mirliton, des titres de tous les journaux de l’univers, et à travers cette trompette elle cria mon nom, qui roula ainsi à travers l’espace avec le bruit de cent mille tonnerres, et me revint répercuté par l’écho de la plus lointaine planète.
    « Diable ! » fis-je, à moitié subjugué, « voilà qui est précieux ! » Mais en examinant plus attentivement la séduisante virago, il me sembla vaguement que je la reconnaissais pour l’avoir vue trinquant avec quelques drôles de ma connaissance ; et le son rauque du cuivre apporta à mes oreilles je ne sais quel souvenir d’une trompette prostituée.
    Aussi je répondis, avec tout mon dédain: « Va-t’en ! Je ne suis pas fait pour épouser la maîtresse de certains que je ne veux pas nommer. »
    Certes, d’une si courageuse abnégation j’avais le droit d’être fier. Mais malheureusement je me réveillai, et toute ma force m’abandonna. « En vérité, me dis-je, il fallait que je fusse bien lourdement assoupi pour montrer de tels scrupules. Ah ! s’ils pouvaient revenir pendant que je suis éveillé, je ne ferais pas tant le délicat ! »
    Et je les invoquai à haute voix, les suppliant de me pardonner, leur offrant de me déshonorer aussi souvent qu’il le faudrait pour mériter leurs faveurs; mais je les avais sans doute fortement offensés, car ils ne sont jamais revenus.
    Two superb Satans and a Deviless no less extraordinary ascended last night the mysterious stairway by which Hell assails the frailty of sleeping man, and converses with him covertly. And they poses gloriously before me, as though having mounted a stage. A sulphurous splendor emanated from these three beings who thus disengaged themselves from the opaque heart of the night. They bore with them a presence so proud and so full of mastery, that at first I took all three of them for true Gods.
    The first Satan had a countenance of doubtful sex, and the softness of ancient Bacchants in the lines of his body. His beautiful languorous eyes, of a shadowy and indefinite color, were like violets still laden with the heavy tears of the storm; and his slightly parted lips were like heated censers, from whence exhaled the sweet odor of many perfumes; and each time he breathed, exotic insects drew, as they fluttered, strength from the ardours of his breath.
    Twined about his tunic of purple stuff, in the manner of a cincture, was an iridescent Serpent with lifted head and eyes like embers turned sleepily towards him. Phials full of sinister fluids, alternating with shining knives and instruments of surgery, hung from this living girdle. He held in his right hand a flagon containing a luminous red fluid, and inscribed with a legend in these singular words: “Drink of this my blood: a perfect restorative”; and in his left hand held a violin that without doubt served to sing his pleasures and pains, and to spread abroad the contagion of his folly upon the nights of the Sabbath.
    From rings upon his delicate ankles trailed a broken chain of gold, and when the burden of this caused him to bend his eyes towards the earth, he would contemplate with vanity the nails of his feet, as brilliant and polished as well-wrought jewels.
    He looked at me with eyes inconsolably heartbroken and giving forth an insidious intoxication, and cried in a chanting voice: “If thou wilt, if thou wilt, I will make thee an overlord of souls; thou shalt be master of living matter more perfectly than the sculptor is master of his clay; thou shalt taste the pleasure, reborn without end, of obliterating thyself in the self of another, and of luring other souls to lose themselves in thine.”
    But I replied to him: “I thank thee. I only gain from this venture, then, beings of no more worth than my poor self? Though remembrance brings me shame indeed, I would forget nothing; and even before I recognized thee, thou ancient monster, thy mysterious cutlery, thy equivocal phials, and the chain that imprisons thy feet, were symbols showing clearly enough the inconvenience of thy friendship. Keep thy gifts.”
    The second Satan had neither the air at once tragical and smiling, the lovely insinuating ways, nor the delicate and scented beauty of the first. A gigantic man, with a coarse, eyeless face, his heavy paunch overhung his hips and was gilded and pictured, like a tattooing, with a crowd of little moving figures which represented the unnumbered forms of universal misery. There were little sinew-shrunken men who hung themselves willingly from nails; there were meager gnomes, deformed and undersized, whose beseeching eyes solicited alms even more eloquently than their trembling hands; there were old mothers who nursed clinging abortuses at their drooping breasts. And many others, even more surprising.
    This heavy Satan beat with his fist upon his immense belly, from whence came a loud and resounding metallic clangour, which died away in a sighing made by many human voices. And he smiled unrestrainedly, showing his broken teeth—the imbecile smile of a man who has dined too freely. Then the creature said to me:
“I can give thee that which gets all, which is worth all, which takes the place of all.” And he tapped his monstrous paunch, whence came a sonorous echo as the commentary to his obscene speech. I turned away with disgust and replied: “I need no man’s misery to bring me happiness; nor will I have the sad wealth of all the misfortunes pictured upon thy skin as upon a tapestry.”
    As for the She-devil, I should lie if I denied that at first I found in her a certain strange charm, which to define I can but compare to the charm of certain beautiful women past their first youth, who yet seem to age no more, whose beauty keeps something of the penetrating magic of ruins. She had an air at once imperious and sordid, and her eyes, though heavy, held a certain power of fascination. I was struck most by her voice, wherein I found the remembrance of the most delicious contralti, as well as a little of the hoarseness of a throat continually laved with brandy.
    “Wouldst thou know my power?” said the charming and paradoxical voice of the false goddess. “Then listen.” And she put to her mouth a gigantic trumpet, enribboned, like a mirliton, with the titles of all the newspapers in the world; and through this trumpet she cried my name so that it rolled through, space with the sound of a hundred thousand thunders, and came re-echoing back to me from the farthest planet.
    “Devil!” cried I, half tempted, that at least is worth something.” But it vaguely struck me, upon examining the seductive virago more attentively, that I had seen her clinking glasses with certain drolls of my acquaintance, and her blare of brass carried to my ears I know not what memory of a fanfare prostituted.
    So I replied, with all disdain: “Get thee hence! I know better than wed the light o’ love of them that 1 will not name.”
    Truly, I had the right to be proud of a so courageous renunciation. But unfortunately I awoke, and all my courage left me. “ In truth,” I said, “I must have been very deeply asleep indeed to have had such scruples. Ah, if they would but return while I am awake, I would not be so delicate.”
    So I invoked the three in a loud voice, offering to dishonour myself as often as necessary to obtain their favours; but I had without doubt too deeply offended them, for they have never returned.
    Два великолепных Дьявола и не менее замечательная Дьяволица поднялись прошлой ночью по той таинственной лестнице, через которую Ад атакует немощь спящего человека, и вступает с ним в тайные сношения. И вот они возвысились передо мной во всем блеске, словно бы выйдя на подмостки. Серное сияние исходило из этих трёх личностей, отделяя их от смутной глубины ночи. В их облике было столько гордости и господства, что поначалу я принял всех трёх за настоящих богов.
    Лицо первого дьявола было и мужским и женским, и во всех линиях его тела проявлялась изнеженность античных Бахусов. Его прекрасные томные глаза мрачного и неясного цвета, походили на фиалки всё ещё наполненные тяжелыми слезами грозы, а его полуоткрытые губы, на горячие курильницы, изливающие благовонный дым; и при каждом его вздохе мускусные мошки кружились рядом, вспыхивая от его горячего дыхания.
     Вокруг его пурпурной туники обвилась, подобно поясу, сверкающая змея, которая, приподнимая голову, томно обращала к нему свои искрящиеся глаза. К этому живому поясу были подвешены, чередуясь с флаконами наполненными роковыми зельями, блистающие кинжалы и хирургические инструменты. В правой руке он держал ещё один сосуд, наполненный красной светящейся жидкостью, на котором виднелась странная надпись: «Вкусите, сие есть кровь моя, что полностью укрепит ваши силы»; а в левой—скрипку, которая, без сомнения, служила ему, дабы воспевать свои радости и горести и распространять заразу безумия на полуночных шабашах.
    От его изящных лодыжкек тащились обрывки золотой цепи, и каждый раз, когда вызываемое ими стеснение принуждало его опускать глаза, он бросал тщеславные взгляды на свои ногти, отполированные и сверкающие, словно тщательно отделанные камни.
    Он посмотрел на меня полными безутешной скорби глазами, откуда исходил коварный дурман, и сказал мне певучим голосом: «Стоит тебе захотеть, стоит захотеть, и я сделаю тебя владыкою душ, и ты станешь повелителем живой материи, более властным, чем скульптор способен властвовать над глиной; и ты познаешь непрестанно возрождающееся наслаждение выходить за пределы самого себя, чтобы забыться в другом, и притягивать другие души, вплоть до их смешения с твоею собственной».
    И я отвечал ему: «Благодарю покорно! мне нечего делать с этим хламом чужих существ, которые, без сомнения, не стоят более, чем моя бедная душа. Хотя я и стыжусь некоторых своих воспоминаний, я не хочу ничего забывать; и даже если бы я не знал тебя, древнее чудовище, то твои странные ножи, твои двусмысленные зелья, цепи стесняющие твои ноги, обозначают достаточно ясно те неудобства, что причиняет твоя дружба. Оставь свои дары при себе».
    Второй дьявол не обладал ни подобной наружностью, одновременно трагической и ласковой, ни замечательно вкрадчивыми повадками, ни этой утонченной и благоухающей красотой. Это был огромный мужчина с широким безглазым лицом, чьё тяжелое брюхо нависало над бёдрами, и чья кожа была сплошь позолочена и испещрена, словно татуировками, сборищем крошечных движущихся фигурок, представляющих собой всевозможные разновидности вселенского несчастья. Тут были высохшие человечки, добровольно вешавшиесь на гвозде; тощие уродливые карлики, чьи умоляющие глаза просили милостыни ещё настойчивее, чем дрожащие руки; состарившиеся матери, державшие на руках недоносков, льнувших к их истощённым грудям. И было еще великое множество других.
    Тучный дьявол бил кулаком своё непомерное брюхо, и каждый раз оттуда доносилось бряцанье металла, заканчивающееся слабым стоном, издавашимся множеством человеческих голосов. И он хохотал, бесстыдно обнажая свои гнилые зубы, громким идиотским хохотом, как это делают во всех странах света некоторые люди после чересчур плотного обеда.
    И он сказал мне: «Я могу дать тебе то, что получает всё, что стоит всего, что заменяет всё». И он похлопал по своей чудовищной утробе, ответившей на его грубые слова гулким эхом.
    Я отвернулся от него с отвращением и ответил: «Для моего удовольствия не нужно чужого несчастья; и я не хочу богатства опечаленного всеми бедами отпечатанными на твоей коже, как на обоях».
    Что же до Дьяволицы, то я солгал бы, не сознавшись, что на первый взгляд я нашел в ней некое странное очарование. Чтобы определить это очарование, я не мог бы найти лучшего сравнения, чем с очарованием, присущим очень красивым зрелым женщинам, которые словно бы перестали стареть, и чья красота хранит пронизывающее обаяние руин. У неё был вид одновременно повелительный и нескладный, а ее глаза, даже окружённые синевой, содержали чарующую силу. Но сильнее всего поразил меня её таинственный голос, в котором я нашёл ноты нежнейших контральто заодно с хрипотцой глоток, регулярно промываемых водкой.
     «Хочешь узнать моё могущество?»—спросила лжебогиня чарующим и парадоксальным голосом. «Слушай».
    И она приложила к губам гигантскую трубу, обвутую лентами, словно сельская дудочка, с заголовками всех газет, какие только есть в мире, и сквозь эту трубу прокричала мое имя, которое прокатилось по всей вселенной с грохотом, подобным сотне тысяч громовых раскатов, и вернулось ко мне от самых дальних планет, отраженное эхом.
«Чёрт подери!»—воскликнул я, уже наполовину сдавшись.—«Вот это и вправду стоящее дело!» Но пока я разглядывал повнимательнее эту мужеподобную искусительницу, мне смутно припомнилось, что как-то раз видел её в пьяной компании известных пройдох; и её медное рычание напомнило мне некую продажную трубы.
    И я ответил со всем презрением, на какое был способен: «Изыди! Я не собираюсь жениться на любовнице неких лиц, которых даже не взялся бы назвать».
    Разумеется, после такого мужественного самоотречения я имел полное право гордиться собой. Но тут, к несчастью, я пробудился, и вся моя сила оставила меня. «Воистину»,—сказал я себе,—«я должен был заснуть слишком крепко, чтобы проявить столько щепетильности. Ах! если бы они могли вернуться сейчас, когда я бодрствую, я не был бы таким разборчивым!»
    И я громко взывал к ним, умоляя простить меня, предлагая им унижать меня всё чаще, пока я заново не удостоюсь их милости; но, должно быть, я жестоко оскорбил их, поскольку они никогда не вернулись.
    
    
    —Charles Baudelaire, Œuvres Complètes, V. I, Gallimard, 1975, pp. 307-310     —translated by MZ     —перевёл МЗ


Jean Mohler, Éros, Plutus et la Gloire, 1946

Crossposted to [info]larvatus and [info]againstnature.

jokes of the moment

     Ray: Then I do know a Belgian joke. What’s Belgium famous for? Chocolates and child abuse. And they only invented the chocolates to get to the kids!

—Martin McDonagh, In Bruges


Roger Vangheluwe, Belgium’s longest serving bishop has stepped down after admitting to sexually abusing a young boy about 25 years ago.

Q: Why do arabs priests fuck their camels little kids?
A: Because they know that the camels the kids don’t like it.

анальный спермотоксикоз

Злобная гнида, последние десять лет живущая облаиванием одного-единственного человека, выдавая это за сатиру, совершенно неприлично и окончательно обосралась. Желчный ханжа, мудак просто запредельнейший, не уважающий и не любящий совершенно никого, злой, ничтожный маленький человечишко, гнусный жиденок (не нация), карликовый пинчер, давно страдающий бешенством в терминальной стадии и застарелым фимозом головного мозга, показал, наконец, свое истинное лицо. <…>
А от любви до ненависти – сами знаете.

Иначе говоря, Шендерович изменил Багирову с Катей. Оттуда и проистекает егойный говносрач. «Semen retentum venenum est.» Вот и пришлось Багирову просраться.

raul hilberg on german motivations – 2

German Motivations for the Destruction of the Jews

By RAUL HILBERG

[See Part 1 here.]

        MALFUNCTION
    Broadly speaking, three kinds of breakdown have been proposed in malfunction theory: an intellectual failure, a cultural disruption, and a psychic disturbance. Propagandistic fabrications, upsetting a rational order of thought, may lead to indoctrination; the floundering of a culture may result in regression; personality disorders, produced by a series of frustrations, may yield abnormal behavior with compulsive, paranoid, masochistic, or anxietal manifestations. Continue reading raul hilberg on german motivations – 2

raul hilberg on german motivations – 1

German Motivations for the Destruction of the Jews

By RAUL HILBERG

DURING THE NAZI REGIME, one of the most drastic acts in history was fashioned by German hands.The Jews of Europe were annihilated. In conception and execution, it was a unique occurrence. When Adolf Hitler came to power in 1933, a modern bureaucracy set out for the first time to destroy an entire people. Step by step and blow by blow, more than five million Jews were driven to their deaths. Few operations could have been more efficient than this bewildering deed in the midst of a general war. Continue reading raul hilberg on german motivations – 1

sperm batters live barricades

Philipp Bakhtin, editor in chief of Russian Esquire, distinguished himself this month mainly by putting up and taking down a nine-story banner featuring the cover of its April issue posing the question: “Why do ballerinas and gays join United Russia?” His magazine interviewed nine professionally creative and sexually venturesome Russians, eliciting their reasons for joining the ranks of Putin’s dominant political party. These reasons included the following:

  • a wish to mimic the makeup of Italian parliament that included a prostitute defending the interests of her class;
  • support for the slogan issued by party leadership: “Parliament is no place for discussions”;
  • belief in the importance of national unity and faith in the only party capable of sustaining it;
  • a yearning for an ideology defining and advancing the national mission of Russia;
  • disenchantment with the principle that some things are not to be bought or sold;
  • lack of alternative political leaders worthy of enthusiastic support;
  • a craving for shelter in the breast of hegemonic officialdom; and
  • enthusiasm for state propaganda of healthy lifestyles.

Bakhtin’s less notable but equally provocative contribution was the following editorial extolling modern Russian man spermatozoa coursing through the cunts of American deer mice as the summit of creation:

Оказывается, шимпанзе не бросают сирот. Немецкие ученые в течение 27 лет пристально наблюдали 36 маленьких, оставшихся без родителей шимпанзе, 18 из которых были взяты под опеку другими взрослыми шимпанзе, и 10 из этих 18—выжили. Приемные родители раскалывали для них орехи, защищали в драках и спасали от леопардов, причем нередко это делали самцы, которые обычно не интересуются воспитанием потомства. То есть в течение месяцев и даже лет волосатые шимпанзе делали что-то, что было либо обременительно, либо опасно для них лично, но полезно для вида в целом.
    Мало того, оказывается, сперматозоиды американских хомячков Peromyscus maniculatus способны объединяться в стайки, чтобы обгонять конкурентов из чужих семенников—примерно так, как это делают во время эстафеты конькобежцы в шорт-треке, подталкивая друг друга в спину. Легкомысленные самки этих Peromyscus maniculatus (оленьих хомячков) спариваются сразу с несколькими партнерами, но сперматозоиды умеют отличать своих от чужих, объединяются с родственниками и вместе несутся к финишу. И тем самым демонстрируют еще один пример альтруистического поведения, поскольку оплодотворить яйцеклетку сможет только один конькобежец.
    Почему шимпанзе и сперматозоиды делают это? Потому что природа таинственным образом научила их жертвовать личными интересами ради интересов своего вида. Но вот что удивительно: сперматозоиды американских хомячков природа наделила этим даром, а (возьмем сегодняшний пример) сотрудников Первого батальона Первого спецполка ГИБДД—нет. 5 марта эти представители тупиковой ветви эволюции среди ночи перекрыли МКАД автомобилями мирно ехавших по своим делам граждан (в том числе беременных), чтобы остановить машину с преступниками (укравшими сумочку), которые успешно протаранили кордон и уехали. И это просто первая попавшаяся на глаза новость—завтра будет еще триста таких же.
    Почему эти монады в ушанках так поступили? Потому что когда-то давно природа таинственным образом наделила их самосознанием, которое, как теперь стало ясно, плохо уживается с альтруистическим поведением. Разглядевший самого себя шимпанзе поумнел, изобрел колесо, компас, паровой двигатель, википедию и съедобные трусы со вкусом малины, но почти начисто утратил чувство ответственности за любых сородичей, кроме ближайшей родни и сокурсников по юрфаку ЛГУ (например). Теперь, чтобы выжить, этот вид животных должен начать экономить свет и воду, отказаться от использования полиэтиленовых пакетов, перестать покупать и выбрасывать лишнюю еду, избавиться от бензиновых двигателей, договориться о квотах на выброс парниковых газов, демонтировать ядерное оружие, остановить вырубку лесов и уничтожение диких животных, потратить миллиарды на технологии безопасной утилизации всего на свете и разобрать по семьям 600 тысяч (только в России) сирот. Но, к сожалению, польза от этого будет общественная, да и то в будущем, а каждому отдельно взятому сегодняшнему человеку окончательно достанутся исключительно хлопоты.
    На всякий случай: общество, способное объединиться и заботиться об интересах всех своих в целом нынешних и будущих членов, называется гражданское общество (если не слышали, поинтересуйтесь в интернетах). Но, согласно последним сведениям ученых, самое гражданское из всех существующих обществ расположено в пизде у американских оленьих хомячков.

—Филипп Бахтин, «Творению-венец», Esquire, April 2010

It turns out that chimps do not abandon orphans. German scientists over the past 27 years have observed 36 young, orphaned chimpanzees, 18 of which were adopted by other adult chimpanzees, and these 18 survived. Adoptive parents cracked nuts for them, defended them in fights, and saved them from leopards, and often all that was done by males, who usually lack interest in raising offspring. That is, for months and even years hairy chimps undertook something that was either burdensome or dangerous for them individually, but useful for the species as a whole.
    Moreover, it turns out that spermatozoa of American rodents Peromyscus maniculatus can associate in flocks, in order to overtake competition from foreign sperm, more or less the way it is done by relay skaters in a short track, pushing each other in the back. Frivolous females of Peromyscus maniculatus (deer mice) mate with several partners, but the spermatozoa are able to distinguish their own kind from others, join forces with their kin, and race as a pack to the finish. And thus they demonstrate yet another example of altruistic behavior, for only one skater can fertilize the egg.
    Why do chimpanzees and spermatozoa do it? Because nature in her mysterious way has taught them to sacrifice personal interests for the interests of their kind. But here is the surprising part: nature has bestowed this gift upon the spermatozoa of American deer mice, but (to take the current example) not upon the members of the First Battalion of the First Special Regiment of the State traffic police. On March 5, these representatives of an evolutionary dead end branch blocked Moscow Ring Road in the dead of the night with the vehicles of citizens peacefully going about their business (including pregnant women), in order to stop the car full of criminals (purse-snatchers), who successfully rammed the cordon and drove away. And this is just the first news item to come along—tomorrow there will be three hundred more of the same.
    Why did these fur-hatted monads do it? Because once upon a time nature mysteriously bestowed upon them self-awareness, which, as is now clear, has a hard time coexisting with altruistic behavior. Having scrutinized himself, the chimp wisened up, invented the wheel, the compass, the steam engine, Wikipedia, and edible raspberry-flavored panties, while almost completely losing its sense of responsibility for his fellow tribesmen, except the nearest kinfolk and classmates from the Law School of Leningrad State University (to take one example). Now, in order to survive, this species must start saving water and power, put an end to plastic bags, stop buying and wasting extra food, get rid of the gasoline engine, agree on quotas for greenhouse gases, dismantle nuclear weapons, stop deforestation and destruction of wildlife, spend billions on technology for safe disposal of everything, and find family homes for 600 thousand orphans (in Russia alone). Unfortunately, the benefits of all that will accrue only to the society at large, and only in the future, yielding nothing but trouble for every single present-day individual.
    Just in case: a society that can unite and promote the interests of all its current and future members, is called a civil society (if you haven’t heard of it, ask the internets). But, according to the latest scientific findings, the most civil of all existing societies is located in the cunts of American deer mice.

—translated by MZ


Peromyscus maniculatus

It is heartening to have glossy Russian media attend to the humble Peromyscus maniculatus, the deer mouse that along with congeneric species counts as the most common native North American mammal, ranging from Alaska to Central America. One of the latest scientific findings in its regard is the account of the cooperative behaviour of spermatozoa given by Heidi S. Fisher and Hopi E. Hoekstra in a letter to Nature 463, 801-803 (11 February 2010), “Competition Drives Cooperation Among Closely Related Sperm of Deer Mice”. Fisher and Hoekstra begin by observing that sperm of Peromyscus polionotus, a monogamous species ipso facto lacking sperm competition, indiscriminately groups with unrelated conspecific sperm. Then they show that by contrast, sperm of the highly promiscuous Peromyscus maniculatus are significantly more likely to aggregate with those obtained from the same male than with sperm from an unrelated conspecific males and even with sperm from siblings. They conclude that sperm from promiscuous deer mice discriminate among relatives and thereby cooperate with the most closely related sperm, as a result of an evolutionary adaptation likely to have been driven by sperm competition.

What does all that have to do with Moscow traffic cops? Not so much. The practice of police commanding assistance from the public, epitomized by Popeye Doyle commandeering a civilian’s 1971 Pontiac LeMans to chase the French Connection, is both legal and widespread in this most civil of all possible societies. The novel twist contributed by the makers of “live barricades” deployed against fleeing criminals on Moscow Ring Road, is compelling civilians to put themselves along with their property in the way of rapidly approaching harm. The Connecticut Supreme Court addressed this issue in State v. Floyd, 217 Conn. 73, 584 A.2d 1157 (1991). The trial judge in Floyd, Jon C. Blue, elaborates upon this case in “High Noon Revisited: Commands of Assistance by Peace Officers in the Age of the Fourth Amendment”, May, 1992, 101 Yale Law Journal 1475, by posing an analogy between the command of assistance and the notorious British practice of impressment, forcible induction of men into military and especially naval service. He argues that subjecting ordinary citizens to summary impressment into hazardous police duty is inconsistent with our basic notions of constitutional liberty, pointing out that the ruling in the Floyd case construed Connecticut’s commanding assistance statute as authorizing such commands “only when such assistance is both demonstrably necessary and reasonable under all the circumstances”. This provision grafted a reasonable appearance upon a practice that by its nature requires split-second decisions involving the safety of the person, where the person commanded will have no ready means of identifying a deficient command. Judge Blue points out that, given a widespread concern that Fourth Amendment law is too confusing to be understood by policemen on the beat, a generalized rule of reasonableness reduces the law to a morass where no one, policeman or citizen, can determine his rights and responsibilities in advance. As Anthony Amsterdam has observed in “Perspectives on the Fourth Amendment”, 58 Minnesota Law Review 49, 394 (1974):

If there are no fairly clear rules telling the policeman what he may and may not do, courts are seldom going to say that what he did was unreasonable. The ultimate conclusion is that “the people would be ‘secure in their persons, houses, papers, and effects,’ only in the discretion of the police.”

Judge Blue concludes that it would be far better to have some hard and fast rules that citizens of this country could intelligently follow: “Given the realities of modern life, it behooves us to decree that commands of assistance that subject the person commanded to the possibility of personal danger are inconsistent with the Fourth Amendment and the commands of due process.”

It is undisputed that on 5 March 2010 Moscow traffic police commanded and obtained assistance that subjected the persons commanded to the possibility of personal danger. But it is unclear whether or not that assistance was both demonstrably necessary and reasonable under all the circumstances. While the formation of a live barricade may appear to Western legal analysts as an excessive response to an incident of purse-snatching, judging it to be so would sell short the importance of purses to the Russian soul. The unisex leather purse (барсетка) first emerged in the “Roaring Nineties” to become a signifier of mobbed-up New Russians along with crimson sport coats, heavy gauge gold jewelry, the chrome dome, and the “mano cornuta”. Of these traits, only the purse endured into the third millennium as an indispensable accoutrement of business élite. It persists as a potent reminder of the feminine side of Russian toughness, long renowned in the West for being naturally inclined to sodomy and buggery. And the traditional contents of the Slavic purse are as important as its formal aspects. Recall that two months ago, while Kiev mayor’s daughter Kristina Chernovetskaya was stuck in traffic in the northern suburbs of Paris, a man wrenched open the door of her luxury hire car and made off with her handbag containing jewelry with a value of more than $6M. Notably, great personal stockpiles of Russian wealth far exceed piddling clusters of Ukrainian booty. And going by the historical precedent, each must be regarded as a temporary loan held precariously by its current possessors on the sufferance of Russian populace. Hence the lasting adversity between Russian forces of law and order and purse-snatchers (барсеточники). All that adds up to a sound rationale for subjecting ordinary Russian drivers to summary impressment into hazardous police duty of preserving the honor and integrity of Russian bags.

Let us return to our American deer mice. The same rodent sperm that joins in packs with its congeners to outrace competitors issued by another male, will congregate with the former in the formation of another kind of live barricades, copulatory plugs meant for intercepting the latter. Even among us primates, female promiscuity correlates with copulatory plug formation. Which is to say that live barricades will always be with our skanky cunts.

big in japan

Japanese apparently have some of the least active sex lives, a finding that tantalizes economists and sociologists. […] “Wealth is the best contraceptive,” says Nicholas Smith, director of equity research at MF Global in Tokyo, who has long studied the supposed correlation between procreation and economic growth. “There is a well-known correlation between rising per capita GDP and falling fertility.”

—William Pesek, “Waning Sex Drives Give Economy ‘Perfect’ Cushion”, Business Week, 14 April 2010


People say, “I want to get laid a lot and make lots of money.” That’s not the right order.

Update:

What gets me confounded is the rule of order. On the one hand, it makes sense for lust to defer to greed. On the other hand, the satisfaction of greed tends to suppress lust. And on top of that, the poor have more sex and enjoy it more than the rich,—or at least the former afford the latter an opportunity to believe it to be so, and to share it vicariously and enviously.

Anyone inclined to sell Gene Simmons short ought to consider how his counsel resonates with Darwinian principles whereby the optimal reproductive strategy for an attractive woman is to get knocked up by the tennis pro while married to a millionaire. And now we learn that the millionaire is not really into fucking his trophy wife. Looks like a win for the back-door man.

inapposite intrapreneurialism

Мой отец рассказывал, что на Колымском лесоповале один из зэков самовольно взобрался на пенёк и стал давать всем остальным ценные указания. Когда они возроптали и потребовали у него приобщения к физическому труду, самозванный руководитель вальяжно заявил: «Кожен може працювати, але не кожен може керувати».

Это конечно правда, но далеко не всегда уместно. К примеру, основным недостатом ебли в общественных местах является склонность посторонних доброжелателей к невостребованному руководству.

the good thief


Gerald Blanchard; pencil on paper; by Charles Sabba Jr.

Blanchard’s full participation came under consideration when he pled guilty to 16 charges on November 7, 2007. He agreed to sell his four condos and pay restitution to the Canadian government. And he was willing to take a longer sentence for himself in exchange for leniency toward his coaccused, whom he refused to testify against. None of his partners served jail time.

—Joshuah Bearman, “Art of the Steal: On the Trail of World’s Most Ingenious Thief”, Wired, 22 March 2010

If you are going to take the rap, that’s the way to do it.